В монастыре
Иногда сны - это просто сны, но измучить они могут похлеще реальности.
Елена
0
202
🔥🔥🔥🔥🔥
Монастырь. Эти проклятые серые стены, темень и мрак. Угрюмое местечко, где она решила заживо себя похоронить. Раскисшие дороги вокруг, унылая осень. Мартин постарался сделать все, чтобы она оказалась как можно дальше и от Ратрэ, и от Феррэра, и поступил совершенно правильно. Но он все равно приехал, как только появилась возможность. Не мог не приехать. Он отыскал бы ее даже на краю света, что уж говорить о каком-то там захолустном монастыре!
Ей передали, что он ждет ее. Ждать… Как же он ненавидит это слово и все, что с ним связано! Всеми фибрами своей души. Но ожидать ее – это нечто другое. Это предвкушение, редчайшее удовольствие, это какой-то сумасшедший полет, который ощущаешь каждой клеточкой своего тела. Это его наказание, самое желанное и самое страшное.
А вот и она... Выходит и осторожно прикрывает за собой дверь. Черный подол подметает пол, и она идет к нему. И время прекращает, останавливает свой бег. Дистанция между ними сокращается, но почему так дьявольски медленно? Кажется, что проходит целая вечность…
Подошла на расстояние вытянутой руки, молча присела в почтительном реверансе.
– Тебе уже лучше. Я вижу.
– Да.
– Я рад.
Но как же она бледна! Тонкое лицо, словно из алебастра, хрупкие руки, бледные губы. Она в черном строгом платье, и высокий воротник застегнут до подбородка. Впереди на платье шнуровка. Темные волосы зачесаны назад и уложены в аккуратную прическу: заплетенные косы обернуты венцом вокруг ее головы. Контраст волос, в полутьме церкви кажущихся черными, и снежного лица пугает. Он так давно не видел ее!
– От Мартина давно не было вестей, поэтому я решил навестить тебя лично.
Беломраморная рука касается юбки, поправляет ее.
– Это моя вина. Я избегала встреч с вашим исповедником.
Ложь. Они встречаются, хоть и не слишком часто. Его люди приглядывают за ней и докладывают ему обо всем.
Пока они стоят и не сводят друг с друга глаз, но настает такой момент, когда он чувствует, что больше не в силах совладать с собой, не в силах бороться и пытаться устоять – в одном порыве заключает ее в свои объятия и начинает жадно целовать, не выпуская из своих рук. Блаженство длится считанные секунды, и вдруг внутри что-то обрывается – она освобождается из его объятий. Не вырывается, яростно сопротивляясь и упираясь руками ему в грудь, как это бывало раньше, а просто кладет на нее обе ладони. Не брезгливо или с ужасом, без ненависти или гнева, а коротко и спокойно. Почти холодно. И это парадоксально отрезвляет.
– Не надо, Филипп. Не будем воскрешать то, что умерло...
– Умерло? – язвительно подхватывает он, пряча за этим медленно поднимающую голову безнадежность.
– Да, умерло. Или прошло.
Она не смутилась, как делала это по своему обыкновению, не залилась краской, а стояла и спокойно смотрела на него прямо, но несколько отрешенно и... равнодушно? Ему трудно в это поверить. На лице в обрамлении темных волос остались только глаза.
– Ты отдал меня Богу. – И тут узнавание вместе с выглянувшим на секунду из-за облаков солнцем бьет в глаза: она опускает свой взгляд и делает это именно так, как он помнит. И после этого ему еще сильнее хочется целовать ее, сжимать в руках и не отпускать. Сейчас, немедленно, сию секунду!
Он делает вторую попытку, чтобы приблизиться, но Марго снова отступает.
– Нет! Ты не должен этого делать. Ты пообещал мне, ты поклялся! – она лишь слегка повышает голос. – Ты поклялся, что, если я выживу, ты отпустишь меня. Я осталась в живых, поэтому ты должен сдержать слово! Иначе нас накажут, нас обоих: тебя и меня.
И вот она вновь вся какая-то потухшая, отстраненная, далекая. Почти чужая. Но она права. Ее еле удалось вытащить с того света, и он в свое время пообещал Мартину, ей и, прежде всего, себе, что если она выживет, он оставит ее в покое. Если она останется с ним, ее рано или поздно ждет смерть – от яда, виселицы (если раскопают правду и докажут, кто она) или от него самого… Ведь такое уже бывало и не раз. Ведь не зря кто-то предсказал ему, что если он не оставит ее, то она так или иначе погибнет от его руки. Поэтому он не должен ее обнимать. Не должен!
– Здесь мне так мирно и спокойно, – признается она тихим голосом. – В последнее время я много молюсь, потому что хочу, чтобы и ты обрел мир.
Без нее? Никогда! Это просто невозможно. Но, как она верно сказала, он обещал. Покорился злой судьбе, которая неустанно разлучала их с самого момента знакомства. Ему невыносимо трудно поверить и принять, что он никогда, НИКОГДА больше не сможет коснуться ее, сжать ее руки в своих, увлечь за собой, заставить забыться, услышать, как, окончательно потеряв над собой контроль, она выкрикнет его имя.
– Но мы же можем просто пройтись и поговорить? – Если иного пути нет, то он согласен хотя бы на такую малость – просто идти рядом с ней, побыть возле нее столько, сколько возможно. Дышать тем же воздухом, мимолетно касаясь края ее строгого платья, видеть ее – живую, реальную, почти досягаемую… Потому что сюда он больше не вернется – это он для себя уже решил. Дабы не искушать судьбу. Потому что находиться подле нее и ровным счетом ничего не предпринимать, чтобы вырвать ее из этого зловещего места, при этом заставляя себя играть в нелепое безразличие, – это выше его сил.
– Ты расскажешь мне, как ты тут живешь.
Большего он уже не может ожидать от нее. Не вправе. Слово дано, и его не заберешь назад. Она права. Но хотя бы побыть с ней полчаса ему никто не запретит.
Она испытующе смотрит на него, после чего вздыхает еле слышно:
– Хорошо.
Он пропускает ее вперед.
И вот они идут вместе, гуляют… Проклятие! Они никогда не ходили вот так, как давние знакомые или друзья, рука об руку, но не дотрагиваясь. Какая редкостная изощренная пытка, какое жестокое насилие над всем тем, что он испытывает к ней!
– Как ты поживаешь? – спрашивает, стараясь не смотреть ему в глаза.
И что прикажете на это отвечать? Что хочется послать все в Царство Теней и дальше и отправиться туда самому?! Что Феррэр без нее опустел, словно погрузился в вечный траур, и стал похож на склеп? Ведь она и в самом деле как будто умерла. Ее нет с ним. Больше нет! А он и не подозревал, насколько она проникла к нему… под кожу. В сердце, в голову, в мысли. Что за чушь! Ни одна из его фавориток прежде не значила для него столько, сколько она. Не занимала в его жизни такое место. Обычная арданка, бывшая кобра, лигистка, убийца… Подумать только, и как его только угораздило? Ведь, не пожалуй он в тот самый день в Фэлль с ежегодной проверкой, они забили бы ее до смерти, и на этом их история закончилась бы, так и не начавшись! Дьявол! Лучше бы его самого скосила шальная пуля еще тогда, после Левантийского восстания, когда Винсан закрыл его собой. За ним всегда охотились, но никогда не могли достать по-настоящему. Поэтому за его продажную шлюху-судьбу, за его вздорную легкомысленную фортуну всегда приходилось расплачиваться другим. И к тому и к другому он привык. Давно. Или думал, что привык.
Так как же он поживает?
– Плохо. – Резкий и откровенный ответ. Пусть знает. Пусть тоже мучается, думая о нем. – Лар Бортреи недоволен мной.
Смотрит вопросительно, неужели не понимает?
– Я не сплю вот уже четвертые сутки подряд.
– Почему?
– Потому что пью секвенту. Она помогает обходиться без сна на протяжении как минимум полудюжины дней подряд.
– Филипп, не делай этого, прошу тебя! Не надо.
Она хмурится. Ей не хочется испытывать вину, и ее можно понять. А кому хочется?
– Еще как надо. Ведь если я засыпаю, мне снишься ты, а для меня это хуже любого кошмара.
Она даже не скрывает своего огорчения. Эта новость вопреки ожиданиям не принесла ей злорадного удовлетворения, ощущения собственного превосходства или неограниченного могущества, вовсе нет… Напротив.
– Но это не будет продолжаться вечно. Я слышала о готовящейся свадьбе.
– А я предпочитаю о ней не вспоминать, – обрывает ее он. – И не говорить. Тем более с тобой.
Почему, когда тебе больно, хочется причинить боль и ей? Разделить с ней свои чувства, заставить ощутить все острее? Чтобы она забрала хотя бы часть этого безумия, чтобы ощутила, каково ему, чтобы поняла!
– Если твоя будущая супруга не сможет сделать тебя счастливым, я уверена, герцогиня Рельно попытается восстановить ваши отношения. Тебе нужно только позволить ей.
Заточенным ножом по свежим ранам? Ну что же вы замолчали, ларра? Прошу вас, не стесняйтесь!
Вскинуть бровь и смотреть так, будто не раз размышлял об этом. И смотреть, смотреть, не отрываясь, на ее реакцию.
– Ты предлагаешь мне вновь сойтись с Элоизой? После тебя?
Что бы она там ни думала себе, это абсурд! Нужно быть полным безумцем, чтобы пойти на это.
– В любом случае когда-нибудь ты встретишь кого-то и забудешь меня. И это хорошо, так и должно быть. Судьбу не обманешь. Когда мы вместе, обязательно льется чья-то кровь: твоя, моя или, что гораздо хуже, других людей. И поэтому мы не должны...
Он целует ее пальцы и долго прижимает их к губам, закрывая глаза. Он никогда не делал этого так прежде. Кто бы мог подумать, что ее ладонь станет тем единственным, к чему он сможет прикоснуться, не испытав угрызений совести?
– Если так нужно, и если ты так хочешь...
– Так нужно, поверь мне. Более того, так будет правильно.
Но она не говорит, что «так хочет»…
После чего забирает свою ладонь, разворачивается и уходит. Сначала просто быстрыми шагами, а потом буквально бежит от него прочь. И он не имеет права последовать за ней, догнать, остановить. Будь оно все проклято, но он забудет дорогу в этот монастырь и в ее жизнь! Даст ей спокойно жить и дышать без него, пусть даже это убьет их обоих. Или же его одного. Плевать! После смерти Луизы он ведь тоже думал, что жизнь кончена. Его жена, его девочка решила все сама и выпила яд, который должен был достаться ему, который принадлежал ему по праву! Ушла, не спросив, а может ее мужа в тот вечер тоже мучила сильная жажда? Может, он хотел выпить яд сам? Хотел осушить тот злополучный бокал, как смерть осушает жизнь, – залпом и до самого дна! Выпить так, как пьют за победу, а после разбить хрусталь вдребезги. Но он не выпил, он снова остался жить… А маленькая взяла и вот так просто бросила его, оставила в беспросветной темноте, в которой он и пребывал все эти годы, пока не появилась она. Когда смерть выпустила ее из своих когтей и она открыла глаза в той комнате, что-то ожило в нем самом, вдохнуло жизнь, вырвало из череды бесконечных однообразных дней. А теперь он потерял и ее. Ну ничего! Он возьмет себя в руки, вернется в Феррэр и встретит там кого-нибудь другого, кого-нибудь, кто будет отчаянно на нее похож, кто будет напоминать ему ее каждой черточкой лица, изгибом скул, цветом глаз и волос. Так, чтобы каждый раз вздрагивать, когда увидит. И он найдет! Он заменит ее другой и забудет, позволит себе забыть и выкинуть ее из головы. И вот тогда каждый из них получит желаемое, смирится с неизбежностью и станет жить дальше.
